"Я НИКОГДА НЕ ПРИЕДУ В РОССИЮ! Даже если однажды на Красной площади самый беспощадный ТРИБУНАЛ будет судить Путина. С эшафотом, оркестром и трансляцией ВВС и CNN по всему миру. И вся огромная страна, ещё вчера называвшая его отцом, спасителем и собирателем земель, вдруг наденет белые одежды невинности и начнёт уверять, что ничего не знала, ничего не понимала, ничего не могла сделать.
Я слишком хорошо представляю этот момент: самолёт касается полосы в Шереметьево, открывается дверь, пахнет керосином, сырой землёй, каким-то до боли знакомым московским воздухом — и меня просто вырвет. Не от страха. От отвращения.
Потому что земля тоже умеет быть соучастницей. Не в мистическом смысле, конечно, не РУССКИЕ берёзы посылали ракеты на Харьков и не русские сугробы пытали людей в подвалах Бучи, но страна — это ведь не география, не леса и реки, не Кремль на открытке. Страна — это миллионы человеческих решений, ежедневных маленьких согласий, удобных молчаний, поднятых рук, подписанных контрактов, телевизоров, включённых вечером после ужина, когда на экране объясняют, почему сегодня опять надо кого-нибудь убить.
Я знаю все привычные оправдания. Они боялись. Им лгали. Они ничего не решали. А что мог сделать простой человек? Этот вопрос вообще оказался главным русским национальным жанром последних столетий: что я мог сделать? Николай ничего не мог сделать при Сталине, Иван ничего не мог сделать при Брежневе, Сергей ничего не мог сделать при Путине — удивительная страна, где полтораста миллионов человек ничего не могут сделать, но почему-то постоянно что-нибудь делают с соседями.
Мне скажут: там были и другие, там сидели в тюрьмах, выходили на улицы, протестовали, уезжали, помогали Украине. Конечно. И именно перед ними я снимаю шляпу, потому что достоинство человека измеряется не паспортом и не языком, а способностью сказать «нет», когда вокруг хором орут «да». Но они не отменяют большинства. Не отменяют тех, кто сначала радовался Крыму, потом делал вид, что не замечает Донбасс, потом привык к Мариуполю, потом научился произносить слово «Буча» с кривой ухмылкой и обязательно добавлять: «А вы уверены, что это мы?»
Вот этого я простить не могу.
Возможно, понадобится вторая жизнь. В другой жизни я, может быть, стану мудрее, спокойнее, научусь рассуждать о коллективной травме, исторической ответственности, пропаганде и сложной природе человеческого зла. Может быть, я даже пойму их. Но понимание вообще слишком часто путают с прощением. Понять можно палача, труса, доносчика, человека, который закрыл окно, чтобы не слышать крики во дворе. Понять - да.
Простить?
В этой жизни у меня не получится.
Слишком много украинских городов теперь стоят между мной и этой страной. Слишком много разрушенных домов, кладбищ, детских фотографий, слишком много людей, которым уже никогда не дадут второй жизни. И когда мне предлагают дождаться «другой России», прекрасной, свободной, раскаявшейся, я думаю о том, что раскаяние начинается не с нового флага над Кремлём и не с нового президента в кабинете, а с момента, когда человек перестаёт считать себя жертвой истории и впервые задаёт себе гораздо более страшный вопрос: а что сделал я?
Россия когда-нибудь изменится. Возможно. Я даже хочу, чтобы это произошло, потому что соседям безопаснее жить рядом с нормальной страной, чем рядом с вечной имперской чумой.
Но это будет уже без меня.
Мне понадобится вторая жизнь, чтобы простить Россию.
В этой — никогда!"
Валерій Бочков.
